Сеть знакомств для любителей книг



Роман Любарский
время покажет
 послать сообщение
добавить в друзья
посмотреть список желаемых книг
посмотреть рекомендуемые пользователю книги

Читают то же, что и вы:
 
Алексей Мась

 
Ladislav Malinovsky





Книги для обмена:
У этого пользователя пока нет книг для обмена




Роман Любарский

У пользователя нет сводных рецензий
лучшие рецензии : новые рецензии

Философия, история (2)

 1..3 
Роман Любарский
Никто не сможет получить без веры.
Никто не сможет дать без любви

Как учит Цицерон, дом, в котором нет книги, подобен телу, лишенному души.
Но как быть, если в ваш дом попадает книга с изъяном, хотя и названная в Инете одним из читателей украинским «Кодом Да Винчи»?
Отрекомендована она так, вероятно, не случайно. Уверен, это PR-ход, который зарабатывает баллы автору и повышает спрос покупателей. То есть работает и на издателя.
Издатель, естественно, заинтересован получить как можно больше положительных оценок. А поскольку издатель и организатор конкурса на лучшую рецензию этой книги – одно учреждение, то оная рецензия предполагает установку на благостность и комплиментарность.
Чего я себе позволить не могу.

Ещё тридцать лет назад талантливый литературовед и пушкинист Дмитрий Благой, отметил, что «в отличие от советского периода сегодня исторические романы пишут чаще всего безызвестные авторы – история тоже поставлена на поток». (Здесь, я полагаю, подразумевается не столько степень популярности, сколько уровень художественного мастерства литератора.)
Не знаю, стоит ли причислять Николая Хомича к этой категории, ведь он автор уже нескольких книг. А новый роман «Пространство "Х" или территория лжи», выпущенный журналом «Радуга», был даже отмечен как лидер продаж на нескольких книжных ярмарках 2014 года.
Впервые киевский педиатр Н.Хомич заявил о себе как о литераторе в 2011 году, выпустив в харьковском издательстве «Фолио» сборник повестей, рассказов и автобиографических очерков «Ночь Русалки». Через три года на портале favor.com.ua он решил посвятить читателей в тайну своего рукоположения в писатели (цитирую с сохранением стиля и пунктуации): «Желание писать возникло внезапно. Оно окутано мистикой, а может, напротив, в этом есть некая закономерность недоступная моему пониманию. Дело в том, что путешествуя по Малому Тибету, в Гималаях, высоко в горах, об этом мне поведал астролог. Тогда я улыбнулся, и тут же забыл об этом разговоре. Но вернувшись в Киев, меня будто озарило – я стал писать».
Так о чём всё же поведал астролог, путешествуя высоко в горах? О том, что желание писать возникнет внезапно и станет закономерностью, недоступной пониманию автора?
Ладно, «проехали»…
Но ладно ли?!
Хотел было я поначалу оставить эти несуразности грамматики и корявости стиля без особого внимания, но беда в том, что подобные «родимые пятна» довольно часто проступают и на теле предложенного для рецензирования романа.

Итак, «Пространство "Х" или территория лжи» (издательство «Радуга», Киев, 2013).
По многим признакам эта книга является одной из модификаций жанра исторического романа. Как известно, это гибридный жанр, объединяющий два начала – литературу и историю. И если с историей в нём всё более или менее благополучно, то с литературой, увы…
Появление такого романа связано, прежде всего, с новой волной интереса к давним историческим процессам, с углублением их осмысления и объективностью их оценок, особенно в связи с передёргиваниями и подтасовками коварного «Русского медведя»; с повышением уровня философского и психологического осмысления явлений истории; с увеличением внимания к духовным ценностям и нравственным критериям наших предков. А ещё (что немаловажно) – с новейшими исследованиями и открытиями в генетической науке.
Благодаря последним существует предположение, что каждый шестой украинец имеет в крови хромосому, роднящую его с варягами. О чём говорят, пишут, дискутируют, снимают фильмы уже в течение десяти лет. Поэтому тема, положенная в основу главной интриги романа, для искушённого читателя не кажется уже экзотической, резонансной, а воспринимается вполне спокойно. Поскольку к скандинавам генетически мы имеем такое же отношение, как к трипольцам, ариям или арабам.
Продолжая традицию своих предшественников в этом жанре (Б. Васильев, Д. Балашов, В. Пикуль, В. Личутин, П. Паламарчук, Ю. Винничук и др.) изображать эпохальные конфликты между судьбой народа и власть предержащими, вечные, субстанциональные конфликты между добром и злом, гуманизмом и деспотизмом, а также парадигмы психологического плана, Н. Хомич кладёт в основу сюжета почти полувековой период истории Киевской Руси, что связан с княжением Владимира и Ярослава. Но при этом устами одного из персонажей в начале романа предупреждает: «Если вас … интересует история Киевской Руси, читайте лучше скандинавские саги, из них вы больше узнаете о том, что было на самом деле, нежели из отечественных исторических летописей». Таким образом, автор подчёркивает, что не думал писать историю ради истории, а в его романе на первый план выходят коллизии морально-нравственного, психологического свойства.
Микшируя историческоую хронику и любовную драму, перемещая читателей и героев из одной эпохи в другую (из Киева 2012 года в Киев, Чернигов или Новгород начала ХІ века и назад, а оттуда, например, в Скандинавию того же периода), Николай Хомич использует кинематографический приём «сшибки кадров», известный в литературе как «сталкивание хронотопов». А контрапунктом здесь всегда остаётся любовь и понимание иллюзорности так называемой «исторической правды».
Может, именно поэтому автор не смог прийти к широким эпическим обобщениям, какие предусматривает романная форма. Когда идёт показ Киевской Руси или Скандинавии ХІ века, исторический фон, костюмы, речь выступают у него лишь средством стилизации, средством создать простейшим способом иллюзию действительности. И это слишком очевидно. Поскольку сделано порой с неряшеством.
Прежде всего, это касается языка.

Рукопись, которую я получил из «Радуги», оказалась настолько «грязной», что при чтении часто вызывала лишь досаду и раздражение. Если предположить, что это авторский вариант рукописи и автор допускает подачу её в издательство в таком виде, то напрашивается следующий вывод: это свидетельство элементарной неграмотности и наплевательского отношения к редактированию.
Из-за неправильной расстановки знаков возникает путаница в прямой и диалогической речи, смещаются важные акценты. Очень часто авторский голос почему-то вплетается в речь персонажей. Вот, например, отрывок из долгого описания эпизода, когда князь Владимир находится в горьких раздумьях: «Когда же Владимир христианство принял и жениться на Анне — византийской принцессе надумал, пришлось ему Рогнеду из княжеского дворца за Киев, в сельцо Предславское отселить. Стояло оно на реке Лыбедь, неподалеку от Киева. Узнав об этом, она совсем озверела! С ножом на него набросилась!
Простил он ее тогда. Мол, что с бабы-то возьмешь?»
И ниже: «Так вот и жизнь прошла! И вроде недавно все было. Все воевал, пиры буйные устраивал. Сколько людей крутилось вокруг, а как помирать время пришло, никого рядом нет. Вот разве только Рогнеда ночью придет. — Да подаст мне кто-нибудь, окаянные, пива! — прокричал князь».
«Когда же Владимир христианство принял и жениться на Анне — византийской принцессе надумал…». Это князь сам о себе?! Это ведь он тут размышляет?! Или некий свидетель этих событий? Может, летописец? Или всё же автор? Похоже, последний. Ибо во многих местах употребляет лексику («бабы», «сволочи», «железяка», «точка невозврата») и тональность, совсем не характерную для того исторического времени. Кроме тех мест, где прибегает к прямому цитированию или пересказу скандинавских саг и других летописных источников.
Ещё несколько примеров.
«Если монету рассматривать, как некую привязку ко времени, то это могло произойти в XI веке, — подумал Олег, — во время княжения Ярослава. Ведь на монете изображен он сам!». Кто – Олег или Ярослав?
«Олег взглянул на ноги Ирины и ужаснулся: на них не было живого места. «Какая сила заставляет девчонок так издеваться над собой? — подумал он. — Что это, неуемное стремление к красоте? Или же стадное чувство, заставляющее их банально и слепо следовать моде?
Вот Ольга, — рассуждал он, — с ее «рацио», никогда бы так не поступила!»
Он вновь посмотрел на ноги Ирины — ухоженные, с безупречной депиляцией.
(И тут же без каких-либо переходов, ассоциаций, логических «мостков» или отбивки текста.)
«А может, она права? Попробуй тут разберись?»
Как читатель я недоумеваю: права в чём? В том, чтобы «слепо следовать моде»? Или в том, что сказано пятью абзацами выше: «Ирининский храм, построенный в ее честь Ярославом, есть, а ее самой нет?! Я считаю, что это дискриминация по гендерному принципу!» К тому же, вместо вопросительного знака во втором предложении следовало бы поставить восклицательный.
Следующий пример: «Они ехали целый день и только к вечеру уже в сумерках подъехали к дремучему лесу. Там на большой поляне стоял одинокий дуб, вокруг которого простиралось широкое поле». Вам не кажется странным такой пейзаж: дремучий лес, в лесу поляна с одиноким дубом, а вокруг поляны – поле?
Также в тексте романа часто встречаются многословие, длинноты, ненужные повторы и просто не обязательные подробности.
«Работая в строительной фирме, специализирующейся на строительстве загородного жилья для власть имущих и толстосумов, он так и не раскрыл свой талант, который, безусловно, имел».
«Давай вместе подумаем! Как ты думаешь, почему Иван разместил свои молитвы именно на этих фресках? Наверняка он сделал это не просто так! И почему он нарисовал ладью? — указала она на фреску Святого Анастасия.
Я думаю, все просто! Перед отплытием в Норвегию он здесь молился, вот и нарисовал ее!». Вот тут бы и задуматься автору над синонимической бедностью.
«На ее вопрос: «Почему заморозилось строительство в коттеджных городках?» — Он был вынужден долго оправдываться, причем начинать свои объяснения с глубинных процессов, произошедших в мировой финансово-экономической системе за последние годы». Да, проблема общения с тёщей, видимо, требует своего объяснения. Но не в этом романе.
«Просторный парадный подъезд чопорного дома, возведенного специально для проживания в нем чиновников высшего ранга «Укрмясопромтреста», по улице Костельной, № 10, источал невероятные и умопомрачительные запахи чего-то пряного и душистого, без сомнения, запеченного в духовке и не иначе как принадлежащего к семейству куриных, а если быть точным — к курице домашней бройлерных пород».
Не уверен, оценит ли читатель этот кулинарный юмор, и в такой ли степени он необходим для отслеживания почти детективной истории. Как и то, какого сорта пиво подпитывало азарт Игоря, Ирины, Олега и Ольги. Хотя, возможно, эта деталь перекликается с острым желанием князя Владимира испить пива.
Также не уверен, следует ли уделять столь пристальное внимание описанию снаряжения, приобретаемого Олегом в магазине «Экстремал», если в финале «выстрелят» лишь ботинки с подошвой «VIBRAM».
Посмотрим далее.
«И они обстоятельно, очень подробно, стараясь ничего не упустить, рассказали профессору обо всем том, что произошло с ними в последнее время». («Обстоятельно» – это и есть «очень подробно».)
«К тому же многие из воинов, предчувствуя скорое возвращение домой, выпили лишнего и были сильно пьяны». (Аналогично – синонимично!)
Уважаемый автор, из какого века «выплыл» этот образец канцеляризма: «Ведь по их обычаю, того, кто получал в свое распоряжение корабли и возглавлял дружину и к тому же являлся сыном конунга, принято было называть конунгом»?
А на каком языке написана вот эта фраза: «Ловко протянув кредитной карточкой по считывателю терминала…»? Увы, от русского литературного она так же далека, как красный «Портвейн» от формулы крови.
«Олег невольно вздрогнул, а профессор не повел и глазом». Думаю, что Корней Чуковский, прочитав сие речение, ещё раз повторил бы: «У нас нет ни малейшего права потворствовать невеждам, пытающимся ввести в наш язык такие небывалые комбинации слов, которые, не имея за собою незапамятной давности, являются в наших глазах издевательством над самыми элементарными нормами человеческой речи». Почему так? Да потому что автор, разрушив образное устойчивое смысловое сочетание, из двух обломков склеил своё. По-русски правильно писать и говорить: «Не повёл и бровью». Или: «И глазом не моргнул». Уважаемый автор, в Вашем случае это всё равно что «кивать ногой». Хочу Вас ещё раз отослать к достославному Корнею Ивановичу: «”Язык что одежда”, – говорит некий английский лингвист. И действительно, на лыжах не ходят во фраке. Никто не явится в бальную залу, облачившись в замусоленную куртку, которая вполне хороша для черной работы в саду».

Поначалу хотел было назвать эту рецензию «Пространство слова или территория лажи». Но по здравому размышлению понял, что есть в романе (несмотря на языковые ляпы и стилистические казусы) то, что выше всех исторических интриг, философских мудрствований и превратностей сюжета. То, что наиболее удалось автору. Конечно же, это любовь. Любовь во всех её проявлениях. Любовь плотская и возвышенная, греховная и святая. Любовь, которая повелевает королями и принцессами, ратниками и рыцарями. Которая держит мир в равновесии. Которая зовёт к добру и красоте, гармонии и совершенству. И драматизация темы любви особенно сильно проявилась в финале романа.
Конечно, хотелось бы, чтобы он был более «пружинистым», более метафоричным и лучше оркестрован стилистически.
Надеюсь, Николай Хомич учтёт эти пожелания в своей будущей литературной работе. Ибо, надеюсь, его ведёт не просто страсть к писательству, а любовь к слову.
Роман ЛЮБАРСКИЙ.
12 декабря 2014 –
13 января 2015

Николай Хомич Пространство "Х" или Территория Лжи
Роман Любарский
Довіряйте тільки професіоналам, або Не в свої ґринджоли не сідай

«Негеометр та не увійде!» (Надпис на Академії Платона)

21 травня в газеті «Народне слово» була надрукована маленька замітка без підпису з гучною назвою «Ця книга має стати настільною для кожного українця». В ній йшлося про презентацію в ОУНБ імені Д. Чижевського 13 травня письменниками В.Шовкошитним та Г. Клочеком твору Є.Маланюка «Малоросійство». Там зокрема, зі слів Шовкошитного, наголошувалося, що «бездоганну передмову до видання написав доктор філологічних наук, професор… Григорій Клочек». І далі: «На думку багатьох авторитетних людей (хотілося б знати прізвища цього «пулу» – авт.), ця книжка, котра пояснює основні наші національно-державницькі проблеми і вказує на шляхи їх вирішення, має бути настільною для кожного українця».
Пропонуємо разом проаналізувати, наскільки висловлені ними думки, висновки та поради глибокі, точні й доцільні, а паралельно – чи можна вважати есей Маланюка панацеєю від усіх бід для сучасного пересічного українця.
По-перше, піднімаючи на щит твір понад піввікової давності, обидва просвітники апріорі виключають себе з контингенту «малоросійства», хоча за багатьма ознаками є породженням того феномену, котрий Маланюк назвав «протеїзмом українця», а Лосєв «універсальним оборотництвом». Хіба автори проекту (Орел, Клочек, Шовкошитний) не вийшли зі «скомсомолізованного» (слово Маланюка) покоління?.. На відміну від них ми цього не приховуємо, знаємо свої вади, але на шляху до євроінтеграції не займаємося випалюванням історичної пам’яті та розбазарюванням наукових, мистецьких та літературних надбань, кому б вони не належали.
Як визначає сам Маланюк, «у нас малоросійство було завжди хворобою не лише півінтелігентською, але – й передовсім – інтелігентською, отже, поражало верству, що мала виконувати роль мозкового центру нації». Ця думка підказує, що ані сам автор, ані пани Клочек з Шовкошитним не уникнули цієї хвороби. (Про те ж свідчать як обидва тексти, так і виступ останнього на презентації в бібліотеці ім. Чижевського.) І ось як на цю тему висловився справжній експерт, голова громадської організації «Інститут суспільних ініціатив», юрист Тарас Альберда: «Малоросіяни демонструють ситуативно або більшу політичну і культурну «російськість», ніж етнічно визначені представники народу, або (насамперед у періоди піднесень власне української культури) демонстративну, показну, “героїчно-страденницьку” українськість». Аналогія цілком зрозуміла.
По-друге, пан професор, працюючи над передмовою до «Малоросійства», виявив не притаманну йому нескромність: стаття Клочека сягає з 3 по 27 сторінку, стаття Маланюка – лише з 28 по 47. «Один – нуль» на користь нашого сучасника, який, хоч і перевершив Маланюка кількісно, але тотожний йому якісно. До того ж в передмові виразно відчувається менторський тон старшого брата, що плескає меншого по плечу. Виникає питання: якщо Григорій Клочек спочатку проголошує Євгена Маланюка «генієм», а потім підправляє того і доповнює, хто ж тоді пан Клочек?
Найбільш показовий приклад маємо на стор. 26. Літературознавець зазначає, що Маланюк виводить «три умови ізживання малоросійства». Та невдоволений цим уточнює: «До цієї тріади умов все-таки потрібно додати ще одну: ідейний порив». Що ж таке «ідейний порив» – метафора чи дефініція? На жаль, пан професор тезауруса не надає. Можливо, дається взнаки архетиповий «марксизм-ленінізм», котрий нині мімікрує в новий «ізм»? Ось такий собі розвиток недорозвинутого недосконалим (йдеться про методологію, точніше, про її відсутність і в передмові, і в першоджерелі).
Отже, по-третє. Будь-який науковець, вдаючись до критики, проголошує, в якій, визначеній ним «системі координат», вона буде відбуватися. Тобто на яких методологічних засадах буде здійснюватися цей процес. Надалі критик здійснює свою діяльність послідовно, не відступаючи від проголошених принципів. Передмова ж демонструє, що пан Клочек чомусь уникає методологічної проблематики. Як і його попередник. Проілюструємо цитатою зі стор. 8: «Автор, інтегруючи… історичні, націософські, етнологічні, етнопсихологічні та культурологічні підходи, визначив основну проблему української нації…». Тут пан професор буцімто визнає еклектизм Маланюка, але не бачить в цьому проблеми. Але ж загальновідомо, що еклектизм – це завжди «мішанина мух з котлетами», яка неминуче закінчується нігілізмом. Подібний посил, на нашу думку, дезорієнтує читача, бо навіщо тоді читати йому чиюсь світоглядну компіляцію та суб’єктивістський сумбур? Щоб переконатися у сумнівності того, що подається як одкровення?
Наскільки відомо, викладач вишу (навіть маститий професор) має право читати предмети тільки згідно з кваліфікацією. Чи наразі пану Філологу дозволили б викладати політологію, соціологію, історію, психологію, культурологію тощо? Певно, ні. Але ж ми бачимо, що просуваючись вздовж тексту «Малоросійство», він зайшов не на свою територію. В цій роботі, на жаль, доктор філології не зустрівся з доктором філософії.
По-четверте: малоросійство, виходячи з констатацій пана Григорія, долається в нас спонтанно; ніякої системи «ізживання» його немає. Це відомо усім практикам, перш за все, у так званій «системі освіти», де нині «старомалоросійці» відтворюють собі подібних «младомалоросійців». То будемо сподіватися на майбутнє диво, коли критична маса самородків-пасіонаріїв здолає проблему.
По-п’яте. Про яку «Духовну Суверенність» (стор. 23) йде мова? Для науковця це – пусте словосполучення, якщо воно не містить метафізичного ядра. А воно його таки не містить (див. ст. 35 Конституції України).
Далі. На стор. 24-25 автор передмови викриває антиукраїнську політику каналу «Інтер». Гніваючись з приводу новорічного російського телешоу, він вказує, що «поява на українському телеканалі цього шоу є справою абсолютно абсурдною». Натомість, пан Критик жалкує, що не показали «своєї» розважальної програми!? Стоп! Які розваги, коли йде війна? Бенкет під час чуми? А чому не викриваються прояви малоросійства не решті каналів ТБ, які повсякчас вилізають, то з-під похабної реклами, то з-під тенденційних новин, то з нескінченних гегів. Короткозорість? Неприховане фарисейство! Таке ж, як і при присуджуванні обласної літературної премії імені Є. Маланюка.
З віщувань пана професора напрошується висновок, що єдиний правильний шлях – замінити «малоросійство» на «малоєвропейство»? Начебто альтернатива. Проте у цьому випадку нас чекає вічне повернення у «комплекс меншовартості» окраїнного мешканця.
До речі, у невикористаний методологічний потенціал можна б було долучити і твір М.Старицького «За двома зайцями». Не випадково ж Голохвастов потрапив на обкладинку репрезентованого видання. Та ще й на фоні карти нашої області! Вона, що, розплідник «малоросійства»? Прикро, образливо, несправедливо. Особливо з огляду на те, що саме зараз в нашій поліетнічній державі формується єдина політична нація.
А про яку «націю» ви нам тлумачите, пане Григорію: про етнічну чи політичну? Це суттєва визначеність, бо розбудова етнічно-національної держави (з національністю у паспортах) у контексті євроінтеграції – це запізнення років на 200-300 і миттєва дискримінація чисельних нетитульних нацменшин у нашій поліетнічній державі. З іншого боку, побудова ж суто політично-національної держави (без національності у паспортах) зводить нанівець будь-які націоналістичні сподівання, розчиняючи їх у глобалізаційному наступі…
Тепер трохи за текстом першоджерела.
Євген Маланюк зазначає, що малоросійство «не могло обмежуватися українським лише світом» (стор.28). Якщо це інтуїція (відповідної освіти Маланюк не мав), то вона цілком відповідає концептам сучасної етносоціології.
Євген Маланюк вживає і термін «гляйшальтування» (вирівнювання), говорячи про «наднаціональний тип громадянина». І це не суперечить сучасній етносоціології, яка свідчить, що на переході від «етноцентризму» до «егоцентризму», коли формується «держава-нація», етнічна нація перетворюється на політичну. І всі автоматично «вирівнюються» як громадяни у правах і перед законом. Це – закономірність. Негативна – у системі координат традиціоналізму і позитивна – з точки зору послідовного лібералізму чи прогресизму.
На жаль, Маланюк методологічно не ідентифікувався. Отже, непрямий осуд цього процесу свідчить про тяжіння Євгена Филимоновича до традиціоналізму, який є непримиренним ворогом лібералізму. А що робити нам? Ми ж будуємо саме ліберально-демократичну державу і йдемо у ліберальну Європу (не кажучи вже про Америку). Тобто, якщо репрезентована книга не просто настільна для українців, а своєрідна програма наших дій, то згідно з цим дороговказом чи бачити нам «європ», і чи ті «європи» з огидою не відцураються від нас?
Новітня етнічна соціологія не дивується, що на етапі державотворення тих націй, які «запізнилися», виникає певна реанімація етнонаціоналізму, але ліберальне суспільство сприймає його несерйозно (як своєрідне «воскресіння мерців») і поміщає у так звані «етно-парки» (у нас це – «козацькі розваги» для туристів; у китайців – шаолінські монахи, на Філіпінах – хірурги-хілери, у Гімалаях – йоги на цвяхах).
Маланюк критикує нас як малоросів, але не вводить – на противагу – «нормативну людину»: ні вітчизняну («як козак», «як старець», «як Кобзар», «як мандрівний дячок» тощо), ні іноземну («як корсар», «як піонер», «як супермен» тощо), не пропонує навіть нікого з літературних персонажів! В якому ж напрямі нам долати малоросійство, до якого гуманістичного нормативу прагнути, стати «як хто»? Тиша… І від Поета, і від його Критика. Проте кожне суспільство на кожному історичному етапі має «нормативну людину»! Наприклад, у середні віки – це монах, у новий час – підприємець. А хто у нас?..
Отже, говорячи про «імперську людину», Маланюк помиляється (якщо критикувати його з точки зору послідовного лібералізму), вважаючи її виникнення не закономірністю, а «масово-механічним виробом». Помилка явно проступає у такій цитаті: «державна машина в практиці механічно нагинала старі національні організми під етнічний рівень московської маси» (стор. 29). Бо, погодься, «московська маса» – це доволі поліетнічне явище (німецько-єврейсько-чухонсько-слов’янсько-татарське). Про якого «малороса» чи «малогрузина» у СРСР Маланюк веде мову, якщо там були Ленін, Сталін, Берія, Хрущов, Брєжнєв?..
Далі. Якщо малоросійство – «хвороба без державності» (на думку А.Липинського, яку повторює Маланюк), то, керуючись логікою, з державністю начебто ця хвороба повинна зникнути? Чому ж не зникає? Певно, зараз у нас новий штам малоросійства – «хвороба з державністю»? Можливо Маланюк і хороший лікар (в його риториці постійно фігурує слово «хвороба»), щоправда, з першого погляду, вузькоспеціалізований – лише діагностик. Через Клочека-Шовкошитного він встановив діагноз нашої хвороби, але шляхи лікування не визначив. Як же будемо виганяти «глистів» - не проінструктував!
Актуальна цитата з Маланюка: «В малоросійстві… рефлекси пригасають і слабнуть, часом аж до повного їх занику. В такім стані сама-но праця інтелекту не помагає, бо буде завжди спізнена» (стор.34). От і рахуйте: видання «Малоросійства» а priori спізнилося.
Попри все «рецептура» у Маланюка з’являється на стор. 40. При цьому «дешевої» він давати не хоче, а іншої так і не дав. Головний «рецепт» Маланюка – «Творення Духовної Суверенності». Що це за медіумний абстракт? Де його алхімічний супровід? Тут же поруч нестиковка з попереднім висновком: «Наше-бо знання на має носити характеру абстрактного…» (стор.41).
За стилем цей твір, на наш погляд, можна віднести до «еклектично-вульгарного традиціоналізму». От із жанром – складніше. На наукову статтю не тягне; як есе – занадто нудне, суцільний негатив. Це, швидше, елаборат («трактат», слово Маланюка). Але явно не філософський, мабуть через чиюсь «малу освіту» (словосполучення Маланюка). Ймовірно, це – твір-роздум, твір-констатація, твір-викриття, але ж і твір-безвихідь!
Ще декілька моментів. Націоналізм Маланюка – сумбурний і поверхневий. Ні системи, ні програми. На тутешній «Майн Кампф» – не тягне… «Титульний націоналізм» настільки млявий і субтильний, що пересічний українець (тобто малоросієць) не розгледить, поки всевидющий просвітянин (постмалоросієць) не натовкмачить його у те, чого там, хоч і нема, але є.
В свою чергу зазначимо, що проблеми, які підняв Маланюк мають ретельне наукове опрацювання: і до, і водночас, і опісля нього!
Те явище, яке Маланюк назвав «малоросійством», вже постає як суперечність у диспуті славянофілів із західниками; Достоєвський кристалізував цю девіацію в образі Смердякова; Освальд Шпенглер позначив цю химеру, як «псевдоморфоз», а інші сучасні науковці – як «археомодерн».
Багато чого з цього ж приводу знаходимо у Карла Густава Юнга (сучасника Маланюка), . у «глибинного соціолога» Жільбера Дюрана, у його теорії «драматичного ноктюрну», з якої проступає щось дуже схоже на «малоросійство». Про це ж говорять і С. Вишинський у роботі «Парадигма археомодерну в перспективі інтегрального традиціоналізму», і А. Савченко у статті «Архаїзація пост модернової культури й формування основ нового бачення світу» та інші сучасні науковці.
І наостанок рецепт від нас: «Довіряйте тільки професіоналам», а не емігрантському плаксивому «індульгіюванню» (за.Кастанедою букв. «саможалю») чи ноу-хау постчервоної професури у вигляді «філологічної політології», або «політичної філології»?! Ми переконані , що вище обговорена книга – це така собі «літературна русалка», яка не метає ні теоретичної, ні практичної, ні естетичної ікри і не викликає ані поруху в бік читацької ерекції.
Павло ЧОРНИЙ (історик та суспільствознавець),
Роман ЛЮБАРСЬКИЙ (філолог).

P.S. Наголошуємо, що детонатором нашої публікації стали виступи на презентації книги Євгена Маланюка, в яких відверто червоне мішалося з зеленим в однозначний ідеологічний купаж. За умов витонченої метафізичної війни, яка розгорнулася довкола і всередині України, ми не можемо не реагувати на будь-яку маніпуляцію свідомістю молоді, котра змушена «заглядати у рота метрам від науки і літератури». Ми готові до будь-якої дискусії.
Ми однозначно не погоджуємося на приниження «ярликом тотального малоросійства». Навіть «авторитетним голосом з минулого». Ми й проти того совкового прошарку, який свої колишні партбілети огортає біометричними обкладинками, чверть століття зафарбовуючи кумач кольорами неба і жита.
Слава Україні – Україні без трансформерів усіх модифікацій! Без настільної книги, яка закомплексовує.

Про авторів:
Павло Чорний: настільна книга – «Книга Перемін».
Роман Любарський: настільна книга – «Орфографічний словник української мови».

Євген Маланюк Малоросійство
Роман Любарский
Оккупация вышла в героини

Недавно в киевском издательстве «Ярославів вал» вышла новая книга лауреата Национальной премии Украины им. Т.Г. Шевченко, нашего земляка Григория Гусейнова «Одіссея Шкіпера та Чугайстра».
Книга написана в необычном жанре. Он определён автором как «оккупационный роман». Действительно, сквозным героем этого произведения стала Оккупация. Но не следует забывать, что это была немецко-фашистская оккупация. Оккупация со всеми признаками тоталитаризма, геноцида и «преимуществами» национал-социализма. Однако, не на этом сосредотачивается Григорий Гусейнов. Главное внимание он уделяет жизни, наблюдениям и мыслям старшеклассника из степного украинского городка по прозвищу Шкипер. У него, как и у многих, кто оказался под «опекой» третьего рейха, доминирует элементарное желание жить. Приспосабливаясь к новым условиям, он ходит в агрономическую школу, на спектакли в местный театр имени Котляревского, на заседания городской «Просвіти», играет в футбол, влюбляется, дружит и общается со своим псом по кличке Чугайстер. Нельзя сказать, что мысли, чувства и оценки рассказчика скрываются от читателя или выводятся за скобки как нечто малосущественное. Напротив, они честно регистрируются и обстоятельно описываются. Но так отстраненно, так равномерно, так почти равнодушно, что на душе становится зыбко и знобко...
Другим сквозным элементом является почти мифологическое изображение картин украинской степи в разных её природных состояниях. Её аура иногда доминирует над всем и даже затеняет то, что происходит в суровой реальности. А в той реальности: война, отступление советских войск и разрушение всего, что нельзя оставить фашистам, Голокост, наивные попытки двигать «українську справу» под немцами, вербовка, а потом и облавы на людей для отправки на работу в Германию и многое другое, что отделяло жизнь от смерти, но и могло моментально поменять их местами.
Однако автор не драматизирует ни одну из коллизий романа. Он хочет показать войну в каком-то собственном «гуманитарном» измерении. Поэтому в тексте Гусейнова много второстепенных описаний географических подробностей и легенд, бытовых и военных вещей, пейзажей и гротесково-лубочных картинок ежедневного бытия, в которых будто бы растворяется, замедляется время, где оккупация становится привычной и обычной атмосферой, не худшей, чем советский режим. И даже больше: автор считает, что (цитирую) «разом з іншим у зручних модерних заплічниках німці-загарбники, навіть не підозрюючи цього, привезли в Україну ПАГІНЦІ ДЕМОКРАТІЇ, такої звичної для всього світу, але десятиліттями зачиненої високою залізною брамою для місцевого люду». Утверждение очень сомнительное, если не сказать антинаучное.
Напомню уважаемому автору, что фашисты выдвинули и пытались реализовать на практике не просто идею сильной державы, а державы тоталитарной, которая поглощает гражданское общество. Их политическое движение основывалось на национализме, который далее переходил в шовинизм и расизм. Напомню также, что «унтерменшен» (буквально «недочеловеки») – нацистское обозначение «неполноценных народов»: славян, африканцев, цыган, азиатов, евреев. Они подлежали онемечиванию, переселению или физическому уничтожению, их культура – забвению, а территория – включению в состав Третьего рейха.
О каких же «РОСТКАХ ДЕМОКРАТИИ» здесь можно заявлять?
Ещё одна вещь в тексте Григория Джамаловича вызывает большое сомнение: «З'ясувалося, що розстрілювати євреїв німці запропонували українській поліції, але та категорично відмовилася». Как авторский художественный приём, основанный на гиперболизации, которую так любит Г. Гусейнов, возможно, это и оправдано. Но, к сожалению, учёные – исследователи вопросов Голокоста – таких исторических свидетельств не зафиксировали.
Следующее, что вызывает моё читательское неприятие, – это не вполне органическое появление в ткани романа мистического образа змей, которые неожиданно взялися мстить как фашистам, так и «совєцьким», попеременно уничтожая представителей обоих противоборствующих сторон. Таким образом автор, вероятно, желает показать, что обе стороны виноваты, на обеих лежит грех развязывания войны. Однако карает их почему-то не Божественная сила, что традиционно в литературе символизировала справедливый суд, а тёмные силы, силы ада, слуги дьявола (желтобрюхи, вопреки всему, змеи, а Змей в христианской традиции соотносится з Люцифером).
Восемнадцятилетний герой Гусейнова понимает, «що за виїмкових умов легко розміняти час на простір». Поэтому он больше наблюдатель, чем охотник, каким, по словам друга Сёмы, вегда должнен оставаться мужчина. Несмотря на свой активный возраст, он не думает ни о каком сопротивлении, никоим образом не приобщается ни к деяльности подпольщиков, ни к борьбе партизан или «похідних груп ОУН-УПА». Для него сделать выбор – это навлечь на себя смертельную угрозу. Такой выбор сделала девушка, за которой тосковало его сердце. Валя пошла работать в немецкий госпиталь и погибла во время бомбардировки. И всё же долго стоять в стороне ему всё одно не удаётся: вместе с матерью Шкипер вынужден выехать в Германию, где работает отец, а заканчивает свои дни в уютном районе Торонто.
Этот «оккупационный роман» фонит. Белым шумом фонит Оккупация. Даже несмотря на слова немца музыканта Вальтера, обращённые к главному герою («Солдати по обидва боки фронту… пов’язані між собою смертною дорогою, до якої вони найближче. Тому один одного будемо рятувати в музиці»), этот шум, действуя на подсознание, выравнивает и отбеливает всё – убийства, пытки, предательства, все ужасы войны. Как будто до этого не было ни повестей и рассказов Быкова, ни романов Белова, Симонова, Гроссмана, Гончара, Довженко, ни стихотворений Пауля Целана. Как будто не было Нюрнбергского процесса, международного военного трибунала и Конвенции о предупреждении преступления геноцида и наказании за него.

Не спешу давать никому из читателей советов и рекомендаций, но для себя оставляю право следовать завету Владимира Высоцкого:
Если мяса с ножа ты не ел ни куска,
Если руки сложа, наблюдал свысока,
А в борьбу не вступил с подлецом, с палачом,
Значит, в жизни ты был ни при чем, ни при чем.

Если путь прорубая отцовским мечом,
Ты соленые слезы на ус намотал,
Если в жарком бою испытал, что почем,
Значит, нужные книги ты в детстве читал.

Понимаю, что это произведение ещё один шаг к пересмотру причин, хода и последствий Второй мировой войны. Да, такой пересмотр необходим. Но без художественных перекосов, когда сталинизм осуждается, а нацизм облагораживается. И пусть этим занимаются учёные – историки, политологи, этносоциологи и т.д.
Ещё хотелось бы посоветовать Григорию Джамаловичу внимательнее работать с первоисточниками, ведь в оригинале текста песни «Лента за лентою» («Вже вечір вечоріє…») в первом припеве последняя строка звучит так: «Вкраїнський повстанче, в бою не відступай!».

Роман ЛЮБАРСКИЙ.

Григорій Гусейнов "Одіссея Шкіпера та Чугайстра"
 1..3